Революционные события в «Сентиментальном путешествии» представлены не как привычный раннесовесткому дискурсу героический нарратив, а как цепь случайностей, бытовых деталей, субъективных наблюдений и ярких иронических высказываний, что разрушает эпическую модель исторического повествования: «Город был обращен в военный лагерь. “Семишники” — так звали солдат военных патрулей за то, что они — говорилось — получали по две копейки за каждого арестованного, — ловили нас, загоняли во дворы, набивали комендантство. Причиной этой войны было переполнение солдатами вагонов трамвая и отказ солдат платить за проезд» [Шкловский,1923: 9].

Устанавливается, что фрагментарность текста выполняет не только эстетическую, но и идеологически значимую функцию. Монтажная организация воспоминаний препятствует формированию цельной и телеологически выстроенной картины прошлого, тем самым дистанцируя автора от официального революционного мифа. Ироническая модальность и подчеркнутая «сентиментальность» текста создают эффект, позволяющий говорить о травматическом опыте без его героизации и без прямой конфронтации с властным дискурсом, что было важно для Шкловского в вынужденной эмиграции. Память в тексте предстает как способ сохранения субъективной множественности и внутренней противоречивости пережитого опыта, что вступает в напряжение с тенденцией к идеологической унификации исторического опыта в раннесоветской культуре. 
Таким образом, поэтика воспоминания в «Сентиментальном путешествии» функционирует как форма культурного сопротивления: через композиционный разрыв и отказ от эпической целостности нарратива утверждается право на индивидуальную версию прошлого. Эстетическая организация материала приобретает политическое измерение, а формалистская установка на «прием» [Шкловский, 1925] оказывается связанной с проблематикой памяти и власти, что позволяет увидеть под новым углом не только исследуемое произведение, но и формалистскую теорию Шкловского.