Ключевые слова: В. Ф. Одоевский; ирония; фантастическое; сказки

«Сказка о мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем» входит в цикл В. Ф. Одоевского «Пестрые сказки» (1833). В научной литературе о сказке уделено большое внимание сатире на чиновничество, а также специфике фантастического. В нашем докладе, учитывая предшествующие изыскания, остановимся на ироническом модусе [Тюпа, 2008: 84–85] в тексте.
«Сказка о мертвом теле» может быть прочитана на фоне одного из сюжетных вариантов фантастической повести 1820-х гг. — повести о призраках и оживших мертвецах. Точнее, на фоне элементарного сюжета «нехорошее место» [Китанина 2005: 587], ведь действие сказки происходит в «выморочной избе». Составляющие сюжета внешне совпадают, однако их функция меняется. Главным нарушением становятся равнодушная реакция Севастьяныча на явление призрака и отсутствие привычного «разъяснения» чудесного происшествия.
Абсурдность реакции героя и тональность его разговора с призраком «подготовлены» текстом. Гротескный мир уездного города явлен уже в экспозиции с помощью бюрократической формы — объявления. Оно переносит разговор о душе в сугубо формальную сферу канцелярского языка. Эта сфера привычна герою повести Севастьянычу, требующему от призрака правильно составленной просьбы. Но не только канцелярит становится объектом дискурсивной игры в тексте. Севастьяныч фантазирует о сюжетах лубочной литературы. Сказка насыщена бытовыми подробностями и причудливыми именами, топонимами. Все это переносится и в сцену явления призрака.
В докладе прослеживается взаимосвязь двух планов: яви и сна. Так, рассуждения Севастьяныча о «заморских краях» переходят в сон, наделяя призрака «чином» иностранец и именем «Цвеерлей-Джон-Луи». Сон в случае «Сказки о мертвом теле» является логичным продолжением повествования и его кульминацией.
Заканчивается сказка, как часто это бывает в фантастических повестях, слухами о чудесном. Однако в сказке Одоевского есть добавление к этому сюжетному элементу: просьба мертвеца начинает «переписываться» и «украшаться». Явление чудесного вырастает в сказке из разного «сора» (быта, низовой литературы, воспоминаний Севастьяныча) благодаря иронии повествователя, открывающей неожиданные возможности смыслообразования. Смысл прихотливо выстраивается, а затем снова тает, превращаясь в предание Реженского уезда. Перед нами несоответствие «мнимой» интенции текста и тех действительных возможностей, которые он нам открывает.
В творчестве Одоевского тема смерти и жизненного итога обычно трактуется в ином свете, «Пестрые сказки» в этом отношении уникальны. В повести «Бригадир» (1833) фантастика становится «инструментом» осмысления человеческой судьбы в социальной действительности и ее противоречиях. Тем же отличаются повесть «Живой мертвец», незавершенный цикл «Записки гробовщика» и др. Все эти тексты принципиально непохожи на «Сказку о мертвом теле» как образом повествователя, так и эмоциональным тоном текста, его направленностью.
Таким образом, несмотря на ярко выраженный сатирический план, смысл текста оказывается значительнее социальной сатиры. Повествователь в сказке в первую очередь романтик — и лишь затем обличитель пороков заурядного чиновника.

Литература:
Китанина Т. А. Материалы к указателю сюжетов предпушкинской прозы // Пушкин и его современники. СПб., 2005. Вып. 4 (43). С. 525—612.
Тюпа В. И. Ирония // Поэтика: словарь актуальных терминов и понятий. М., 2008. С. 84–85.