В традиционном литературоведении, вслед за Н. А. Добролюбовым, бунт главных героинь произведений А. Н. Островского «Гроза» и Н. С. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» интерпретируется как протест личности против патриархальных устоев купеческого «темного царства». Внешнее сходство нарративов (купеческий быт, замужество без любви, мотив губительной страсти) обнаруживает противоположную аксиологическую модальность финалов: трагедия Катерины Кабановой осмысляется современниками как нравственная победа, тогда как история Катерины Львовны воспринимается как криминальная хроника, лишенная катарсического начала. Причина этого противоречия, вероятно, не только в социальных условиях, но и в «русалочьей» природе женских образов.

В «Грозе» Островского демонизация героини происходит в результате онтологического конфликта, который представлен как столкновение религиозного и народного сознаний. Характерен избранный Катериной топос молитвы: обращение к высшим силам происходит не в сакральных местах (храм или красный угол в доме), а в периферийном, природном пространстве сада, где её религиозное переживание синкретически сливается с пробуждающейся стихией. Примечательно, что в переломные моменты она обращается к силам природы, равно как и к молитве, о чем свидетельствует ее ночное бегство к Волге как онтологической границе, отделяющей мир людей от потустороннего локуса.

Ключевым элементом мифологического кода становится самоотождествление героини с птицей; этот образ актуализируется в контексте её признания Варваре о предчувствии греха, что придает метафоре амбивалентное звучание. В христианской антропологии душа уподобляется птице, однако в фольклорной традиции переход в птичью ипостась трактуется как способность к оборотничеству, характерная для русалок, что сигнализирует об уже начавшейся, но еще не завершившейся метаморфозе.

В «Леди Макбет…» Лескова представлена уже свершившаяся метаморфоза. Стихийное начало выражается в отсутствии христианского сознания: дом Измайловых, обустроенный как «малая церковь», не служит для героини пространством молитвы и покаяния. Связь с потусторонним миром эксплицируется в тексте через прямые явления демонических сущностей (призрак кота, видение убитого мужа) и через подчеркнутую, «диковинную» физическую силу Катерины Львовны (Л. Н. Виноградова отмечает гипертрофированное описание внешнего облика мифологического персонажа). Ключевым «русалочьим» предикатом становится убийство племянника Феди, поскольку в демонологии русалки представлены как детоубийцы. Физическая гибель героини на переправе через реку (водная стихия как онтологическая граница) и финальное авторское уподобление её хищной рыбе окончательно фиксируют зооморфную метаморфозу, реализованную задолго до биологической смерти персонажа.

Углубляя проблему, поставленную Островским, Лесков переводит ее из социального русла в метафизическое: человек несет в себе иррациональное зло, независимое от пространства и времени. Следовательно, «русалочья» природа предстает как онтологическая категория, позволяющей дифференцировать два типа женского бунта в русской литературе XIX в.: нереализованный, потенциальный (у Островского) и реализованный, актуальный (у Лескова).