Ключевые слова: лингвоаксиология; аксиологема; стыд; вина

В докладе проводится лингвоаксиологический анализ аксиологем «стыда» и «вины» в русской, британской и китайской лингвокультурах. Актуальность исследования определяется тем, что межкультурные различия в моральной регуляции нередко описываются через оппозицию «культура стыда» — «культура вины», тогда как регулятивные категории, такие как приличие и уместность, редко включаются в сопоставительные модели и остаются недостаточно описанными.

Цель исследования заключалась в реконструкции аксиогенных ситуаций и описании семантических и нормативных профилей двух аксиологем в межкультурном сопоставлении. Теоретическую рамку составляют лингвоаксиологическое понимание аксиологемы и аксиогенной ситуации, модели базовых ценностей, представленные различными авторами как в России, так и за рубежом, и представление о культуре как системе усвоенных ценностных правил и норм [Карасик, 2004].

Материал исследования включал словарные дефиниции и этимологические справки, данные языковых корпусов и аутентичные дискурсивные кейсы из лингвокультур (на русском, английском и китайском языках). Методика объединяла дефиниционный семантический анализ (выделение семантического ядра и периферии), корпусно-коллокационное описание (типовые окружения и устойчивые формулы), дискурсивно-прагматическую интерпретацию (позиции участников коммуникации, оценочные стратегии, санкции и способы взаимодействия в контексте использования аксиологем) и концептуальное моделирование ценностных профилей.

Корпусный анализ показал различия в аксиологемах «стыда» и «вины». Стыд в русской и китайской лингвокультурах чаще соотносят с публичной экспозицией и угрозой для репутации и «социального лица» (丢脸). Он ориентирован на внешнюю оценку и честь: позор; 害羞 ‘стесняться’, 羞愧 ‘стыдиться’, 丢脸 ‘потерять лицо’. В британской же лингвокультуре понятие стыда тесно связано с внутренней ответственностью и саморефлексией. Так, shame чаще связан с внутренним состоянием: I am ashamed ‘мне стыдно’, gut-wrenching remorse ‘мучительное раскаяние’. При этом нет различия между «внутренним» и «внешним» стыдом, которое существует в китайской (耻辱 и 羞愧/害羞) и русской (позор и стыд) лингвокультурах.

В свою очередь, вина в русской лингвокультуре чаще встречается в юридическом или религиозном контекстах, а внутренний контроль выражается совестью, которая в некотором смысле схожа с британским концептом «conscience». Тогда как в китайской лингвокультуре различаются ‘юридическая вина’ (罪过), ‘дисциплинарная вина’ (过失) и ‘проступок’ или ‘грех’ (过错). Британский корпус, как и предполагалось, содержал больше высказываний о вине от первого лица, а также лексики морального рассуждения (fault, atone, conscience).

Результаты демонстрируют, что аксиологемы различаются по степени публичности и по механизму регуляции. При этом уместность выступает как контекстный регулятор согласования поведения с ситуационными ожиданиями, а приличие — как более жесткая нормативная рамка, маркирующая границы допустимого и запускающая оценочно-санкционирующие сценарии. В результате исследования получена комплексная модель дискурсивной репрезентации аксиологем «стыда» и «вины», позволяющая сопоставлять языковые средства их актуализации, типовые коммуникативные сценарии и культурно обусловленные особенности их использования.

Литература:

Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. М., 2004.